— То, что хочешь рассказать. — Человек в белых одеждах уже не сидел, отвалясь на спинку высокого стула, а навалился на стол, приблизив тем самым себя к собеседнику, и смотрел ему прямо в глаза. — Ты так и хочешь медленно сходить с ума?! Ты думаешь в одиночку справиться со своими мозгами?!

Конан встал. Угрожающе белели костяшки сжатых кулаков. Его меч прислонен к перилам террасы — только руку протяни. Но для того, чтобы вырвать длинный язык из глотки этого наглеца, меч не понадобится.

— У тебя пока нет причины впадать в ярость, Конан из Киммерии. Прежде разберись — друг я тебе или враг, хочу я тебе помочь или желаю зла. Садись спокойно, и поговорим. — Человек в белых одеждах не отпускал взглядом взгляд варвара.

Конану не нравилось, когда с ним так говорят — как с недоумком. Он едва сдерживал выплеск своего гнева. Но еще немного, и он возьмет за грудки этого самодовольного болтуна. Не хватало капли. Пока северянин лишь со злостью проговорил:

— Мне от тебя ничего не нужно, незнакомец. Тебе что-то нужно от меня?

Симур понимал, что варвар на грани, еще толчок с его стороны, и дикарь станет неуправляемым, подчинится своей клокочущей ярости. Надо быть аккуратней. Он легко добился того, что киммериец рассвирепел. Собственно, как и предполагалось, это было не трудно сделать. Теперь, чтобы заставить этого любопытного дикаря заговорить, следует успокоить его, и, когда раздражение спадет, он, как и всякий другой после бурного выброса эмоций, сделается на время мягче, податливее. Тогда его без труда можно будет вызвать на откровенность. Симур сказал:

— Я тебе нужен. Но ты пока не знаешь об этом. Я сейчас все объясню. Выслушай меня, а потом этого вынеси свое суждение — стоит ли нам продолжать этот разговор, нужен ли он тебе и мне. Я так думаю, что нас свели вчера боги, отвечающие за пересечение человеческих судеб.

То ли невозмутимое спокойствие собеседника передалось киммерийцу, то ли северянину просто некуда было спешить, а, может, от того, что в последние дни Конан был не похож сам на себя, но гнев варвара, если не пошел на убыль, то хотя бы остановился на достигнутой точке кипения, что позволило ему сесть на прежнее место и произнести: