Человек этот увидел киммерийца и призывно махнул рукой, приглашая к столу. Северянин двинулся в его сторону, не видя причин отказываться от предложения и постепенно вспоминая, откуда он знает завтракающего на террасе. Пустырь на Западной окраине, питейное состязание, в которое он ввязался из-за бесплатного вина (последние свои деньги он оставил на площади Виноделов), и этот упитанный, улыбающийся винолюб напротив. Тогда, припомнил Конан, он был одет в темно-красный балахон, а на груди болталась дорогая безделушка на золотой цепи. Безделушка болталась и сейчас, балахон тоже имелся, но другой — безукоризненно белый.

— Привет тебе, Конан из Киммерии! — Такие слова встретили северянина, когда он вступил на террасу.

Варвар, с трудом ворочая языком, пробормотал что-то приветственное в ответ и плюхнулся на гостеприимно отодвинутый вчерашним винолюбом стул.

— Извини, приятель, твое имя я позабыл, — добавил Конан.

Безымянный приятель понимающе усмехнулся, поставил перед вчерашним соперником тонкостенную серебряную чашу и занес над ней бронзовый кувшин с горлышком в виде змеиной головы.

— Рекомендую. Не заметишь, как вылечишься. Розовое полусухое с добавленной для оживления умирающих пыльцой зархебского папоротника. Особое утреннее вино. В этом доме его держат как раз для подобных случаев. Вдобавок охлажденное. — И за сим из разверзнутой змеиной пасти зажурчало, перетекая в чашу, полусухое. Недолго оно было в чаше. Уже то, что напиток обещал полыхающему горлу остужение, а сухости во рту — смягчение, обязывало поскорее выпить его. Что Конан и сделал.

Как после душного дня окунувшись в прохладный вечер, как после погони почувствовав сейм и безопасности, киммериец испытал огромное обличение. Жажда отступила, пожар в горле угас. Но этим чудеса не закончились. Стремительно, как вода из бочки с пробитым днищем, уходила из его головы боль. Ей на смену заступали ясность ума и легкое, веселящее опьянение. Тело ощутило прилив сил, даже появился аппетит.