Варвар протянул руку и взял посох, вроде бы (ха-ха!) принадлежащий богу Белу. Взял... И на мгновенье почувствовал, что посох словно дрожит, словно некие грозные силы заключены в простой деревянной палке. Но только на мгновенье. Киммериец снял этот посох с постамента и сунул его подмышку. Хмыкнул на прощанье: двадцать монет за такую ерунду, несмотря на какие-то там проклятия! Мысленно извинился перед бесчувственным сторожем: ты, старик, не виноват, а я всего лишь исполнитель. Двадцать монет — это всегда двадцать монет.

Погасив свой факел в специально для этого приспособленном мятом ведерке возле выхода, Конан вышел из хранилища и был таков.

— С бородатым я встретился, как и условились, на следующий день, в том же трактире «Кровавые кони», — рассказывал варвар Симуру. — Прихожу, а этот уже ждет, сидит как на иголках, бороденку нетерпеливо выщипывает. Меня увидал с посохом в обнимку, так едва на Серые Равнины от радости не перекинулся. Вскочил, чуть кубок свой не опрокинул, ко мне бросился, трясущимися лапами за деревяшку ухватился.

«Эй, — говорю ему, а сам посох за спину прячу, — полегче. Сначала деньги, потом товар».

«Да-да, — шепчет, — конечно...» — Достает из поясного кошеля пятнадцать монет, одна к одной, и мне в ладошку сует.

Ну, а я что? Я деньги взял. Хотя и подумал: коли спереть посох ему кто-то там заказал, так что ж он радуется, будто я ему корону Заморы дарю? Ох, что-то нечисто тут, почуяло сердечко. Но я, дурак, как монеты увидел, так напрочь обо всем забыл. На двадцать-то золотых я полгода буду жить, что твой законник из Второго Мощеного Квартала. Конан помолчал немного. Симур гостя не перебивал — смотрел на купающихся в песке воробьев, однако, по всему было видно, внимал каждому слову варвара.

— Деньги я взял, короче, и посох ему протягиваю, — продолжал Конан.